Главная » Женские штучки » Семейная тайна

Семейная тайна

Кильмезь. Поздний вечер, за окном затихает шум лесного поселка, и солнце, прощально сверкнув последним лучом, укрылось за темной стеной леса.

В комнате деревянного дома на железной кровати с шишечками лежит старушка. Её сморщенное личико утонуло в большой пуховой подушке, худенькое тело накрыто тяжелым ватным одеялом, но оно не спасает — знобит.

Бабушке Прасковье далеко за восемьдесят, она знает — эта ночь будет последней. Дочке сказала: Устала я, пора к Боженьке. Вот только гнетет меня…, но что именно, не продолжила.

Прикрыв глаза, сделала вид, что задремала. Дочь подождала немного, не скажет ли еще что-нибудь мать, поправила одеяло и отправилась на свою половину дома кормить мужа и маленьких сыновей.

Старушка чувствовала, как холод поднимется потихоньку от ступней ног вверх, а мысли бежали далеко, в юность. Вот она вышла из леса с охапкой целебных трав, румянец во всю щеку, толстенная коса, перекинутая через плечо, а в этот момент через деревушку гнали ссыльных, тут и увидела она свою судьбу – красавец жандарм, верхом на коне.

А глаза какие бездонные, серо-голубые у него были глаза. Ванечка, Ванечка, где ты сейчас, родимый?

По впалой щеке катится одинокая слеза, а память услужливо показывает картины сватовства. Рад, ох как был рад батюшка, что сватает дочку не свой брат крестьянин, а офицер с государевой службы, грамотный и умный. Маменька, слезу нет-нет да и смахнет, любуясь такой красивой парой.

Грех жаловаться, дочку воспитали работящую, и работы крестьянской не чуралась, а прясть, шить, вязать – это уж как водится. И бабка-травница свои знания передала, какая и где травка растет, от каких болезней помогает, и заговорам обучила, как от пьянства мужика отвадить, да здоровье поправить.

Поет, пляшет деревня, выдает Прасковью замуж.

И началась жизнь семейная. Прасковья оставалась там же, повитуха и знахарка, нужный человек на деревне, а Иван все на службе, у жены бывал только наездами.

Родились дети — дочка и два сына, дом хороший справили, живи и радуйся. Но над страной заполыхало пламя революции, затем гражданской войны.

Последняя малютка в это лихолетье и родилась. Однажды ночью, стук в окно, тенью метнулся Иван в дом и свечку зажигать не разрешил.

Как давно это было, но грудь сдавило от боли, предательские слезы бежали по сухонькому лицу. Я проститься, Прасковья. Ты извини, но оставаться мне здесь нельзя, меня убьют и вам плохо будет.

Не забудут, что я царю верой и правдой служил. Будет возможность, дам знать о себе, — и достал ей из сапога бумагу — свидетельство о собственной смерти.

А затем, перекрестив спящих детей, обнял жену и исчез. Всю ночь не спала Прасковья, смотрела на детей невидящими глазами, хотелось выть, кричать от боли, обиды, но нельзя, разбудишь.

А на заре, когда запели петухи, выгоняя корову в стадо, сказала деревенскому пастуху: Петька, муж-то мой, погиб и дала волю слезам. К полудню вся округа знала, у повитухи Прасковьи погиб муж и осталась она одна с четырьмя сиротами. У многих тогда родные погибали, кто в боях, кто от голода, времена были смутные и лихие.

Новой власти в лице секретаря сельсовета Василия было достаточно предъявленного документа, да и как не поверить тетке Прасковье, троих его сыновей своими руками приняла.

Время шло, и люди забыли, что муж Прасковьи был жандармом, все разговоры о нем она жестко пресекала, а вот из детей никто и не спросил, почему на могилку к папке не ходят? А может и чувствовали, что мать знает что-то, но молчит.

Однажды соседка, рассердившись за что-то, швырнула в лицо — да бежал твой Иван, живет, небось, за границей, а ты здесь одна детей поднимаешь. Но увидев враз потемневшее лицо травницы, охнула и бросилась просить прощения.

Семейная тайна

Над землей властвовала глухая полночь, холод поднимался все выше и выше, ног старушка уже не чувствовала, а перед глазами проносилась дальнейшая жизнь. Старшего сына убил кулак перед войной, внучат она воспитала.

Второй сын пропал без вести летом сорок первого. Где ты сыночек? Где ты упокоился, родной? — шепчут сухие губы.

Дочка старшая вышла замуж, дети пошли. А следом и младшенькая подросла, такая же певунья и плясунья, как отец.

А мысли летят, одна за другой — не видел ты, Ванечка, как росла наша красавица, а старшенький ее как на тебя похож.

Я с внуками в лес хожу, травы собираем, грибы, ягоды. Вот так, в трудах и заботах, и подошла моя жизнь к последнему порогу, а ты так и не дал весточку о себе.

Да я все понимаю, злые времена стоят. Помнишь, сколько у нас икон в красном углу было, а ведь сейчас ни одной нет, зять партийный, нельзя.

Хорошо, что ты меня тогда в столицу не увез, здесь-то край лесной, глухой, не просто до нас добраться и отыскать, а вот там бы погибли.

Вот только как быть, Ванечка? Умру я сегодня, кто же узнает о тебе, детям расскажет?

Вот у вас дед был грамотный, честный, царю служил, потому и бежал, чтобы жена и дети не пострадали. А если и вспомнит кто, то сможет ли узнать, где и как ты жил?

Как больно, что нельзя дочкам и внукам рассказать.

Холод все ближе и ближе подбирался к сердцу, и старушка увидела, как из темноты выступила мужская фигура. Ванечка, — пронеслось в голове. Нам пора, Прасковья. Не печалься о будущем, может кто и вспомнит, и узнает, — был ответ.

Утром дочь, увидев на величественном лице покойной улыбку, сказала мужу: Отмучалась, но так ведь и не сказала мне, на кого она обиду в душе столько лет носила. С собой унесла.

Килбурн. Вечереет. На втором этаже каменного коттеджа, в небольшой комнате, на кровати, лежит дед.

Совсем недавно ушел священник, а перед этим пособоровал, причастил, сказал слова напутствия старику. Сын с невесткой вышли проводить его, и старый Ян заметил, как в комнате установилась тишина, внизу хлопнула дверь, где-то неподалеку залаял пес, но ледяное одиночество уже тянуло к нему свои объятия, а минуты жизни завершали свой отсчет.

Его пронзительные, запавшие глаза смотрят на окно, за которым целый день висит серая, мокрая мгла.

Семейная тайна

Как же я устал от лондонской погоды: дожди, сплошные дожди. Чем-то она напоминает питерскую, но та родная, и если солнце выглянет, то только зажмуривай глаза, как ярко. Как много бы я дал, чтобы увидеть твое сине-голубое небо, Россия, твои безбрежные просторы.

Вот бы пробежаться по березовым тропинкам, свернуть на тракт и быстрее, быстрее до деревенской околицы. Той самой, у которой я увидел Прасковью.

Хорошая была жена, добрая и понятливая, а каких детей мне нарожала, пока я на службе пропадал. Всю страну объездил, много повидал, и вот надо было приключиться такому. Мы новые паспорта себе справить успели, кто-то не ушел — погиб, кто-то давно сгинул на другом конце земли.

А я вот бежал через финскую границу, и с новыми документами оказался здесь. Спасся.

Новую семью завел, дети родились, вот уже и внуки появились, а как там старая семья? Живы ли?

Правильно тогда решил и под Санкт-Петербург не перевез Прасковью, кто ее в вятских глухих лесах, где хозяин-медведь, искать станет. Верю — живы.

Наверно и не вспоминают обо мне, да и за какие заслуги? Бросил бабу с малыми детьми и свою шкуру спасал, ох, какой грех на мне, а батюшке я ведь в этом не покаялся. Прости, Господи, сам знаешь, никто и не подозревает, что я — русский беглец.

Не могу я, сколько лет молчал, а тут перед смертью скажу сыну: Знаешь сынок, а у тебя ведь братья, сестры в России есть. Бросил я их и сбежал, чтоб меня не убили.

Вот уж и смерть у кровати стоит, а мне стыдно, Господи! Вернуть бы все, да нельзя. Я здесь, никакой работы не чурался, ради новой семьи старался, а вот та семья как, не голодали, не замерзали?

Сыновья взрослые давно, воевали, да вернулись ли? А дочки, замуж вышли, детей нарожали, как там младшенькая моя, без папки росла?

А дом наш? Какой хороший дом был, пятистенок рубленый, и сосновый бор рядом, и речка недалеко.

Перед глазами вставали картины из прошлого, мелькая быстро-быстро, как в кино.

Скрипнула дверь, невестка подкрутила фитиль лампадки, поправила подушку у старика и сказала мужу: Мартин, он умирает… Сын, присев на край кровати, взял старика за руку. Умирает, но самого главного, отец, так и не сказал. Что-то его тяготило, сколько себя помню, он и не улыбался никогда.

Обнимет, по голове погладит, а чувство такое, что его мысли далеко-далеко. Опомнится, вздрогнет, прижмет меня покрепче, а потом уйдет по своим делам. А я смотрю ему вслед не могу понять, папка, почему тебе так плохо.

Он на маме женился, за сорок ему было. Кто он на самом деле, где родился, как он жил?

Я пытался поговорить с ним не раз, но он насупится и молчит.

Вдруг лицо старика озарилось счастливой улыбкой: Прасковья, ты пришла за мной, ты простила! Сын с невесткой видели улыбку, услышали слова на незнакомом языке и последний вздох.

В ночь перед похоронами Мартин, сидя у гроба, смотрел и не узнавал отца. На спокойном лице застыла тень улыбки, будто старик попал туда, куда стремился всегда и вот, наконец, достиг цели.

Он думал о том, что отец унес свою тайну в могилу, и пытался понять, что в его жизни было такого, что следовало скрывать от самых близких людей?

До разгадки тайны, нечаянно связавшей две семьи в разных странах, оставалось долгих пятьдесят восемь лет.

О

x

Check Also

Зимнее путешествие в мир игрушек

В полумраке комнаты светится золотыми огнями украшенная ёлка. У её основания стоит старинный Дед Мороз ...

Зима — пора душевной теплоты

Осталось совсем мало, немножко, буквально чуть-чуть и она закончится. Очередная зима еще раз будет прожита ...

Зима близко

Страх старости, неподъемного груза прожитых лет – чувство, которого сложно избежать. Благо бояться есть чего ...

Жизнь, жительствующая в медвежьем углу

В Греции я люблю останавливаться в маленьких семейных гостиницах. Таких, где горничной не принято оставлять ...